Беседы с журналистом иваном бессмертным

Это до невозможного откровенная книга, читатель. Наверное, о себе, о бизнесе, о политике и политиках в Украине еще никто так говорил
Беседы с журналистом иваном бессмертным

Скачати 1.81 Mb.

Сторінка 1/8 Дата конвертації 16.04.2016 Розмір 1.81 Mb.

  1   2   3   4   5   6   7   8

ВАСИЛИЙ ВОЛГА

ЗАКУЛИСЬЕ

БЕСЕДЫ С ЖУРНАЛИСТОМ ИВАНОМ БЕССМЕРТНЫМ

Содержание

Закулисье
Слово к читателю

«Трудно ангелом быть в аду»
Книга первая

Авторское предисловие

Глава1. «Я не второй сорт…»

Глава2. «Мужской коллектив формируется исключительно через кулак…»

Глава3. Гремиха. И тонул, и горел…

Глава4. Первые шаги в бизнесе

Глава5. В поисках смысла. Скитание по монастырям

Глава6. Что такое корпорация?

Глава7. Бизнес и криминал

Глава8. Один год в МСУПе. Профессиональная подготовленная подлость.

Глава9. Социальная необходимость в общественном контроле

Глава10. Что такое демократия по-украински? Как разворовали страну

Глава11. Так будет не всегда

Глава12. Аксакал. Григорий

Глава13. Как стать свободным. Вместо послесловия

Семь лет спустя

Книга вторая
Глава1. Первый выход в политику. Бунт бизнес-партнера.

Глава2. Против лома нет приема. Оранжевый переворот в Украине.

Глава3. Мороз или Янукович? Слияние «Громадского контроля» с соцпартией

Глава 4. В парламенте. Как создавалась Антикризисная коалиция

Глава5. Левая идея

Глава 6. Разгон парламента

Глава 7. Украина. Пути и перепутья

Глава 8. Друзья, коллеги, оппоненты

Александр Мороз

Виктор Янукович

Евгений Кушнарев

Братья Клюевы

Борис Колесников

Петр Симоненко

Владимир Радченко

Юлия Тимошенко

Виктор Ющенко

Юрий Луценко

Юрий Пахомов

Дмитрий Выдрин

Разговор у камина

Вместо послесловия

Слово к читателю
Это до невозможного откровенная книга, читатель. Наверное, о себе, о бизнесе, о политике и политиках в Украине еще никто так говорил.

В свое время Александр Чаковский, известный советский писатель, автор популярнейших книг «Блокада», «Победа», «Неоконченный портрет», возможно, первым из российских писателей сделал интересность составляющей своего творчества. Он писал об очень сложных политических событиях, оценивал их, но писал так, что его тексты были интересны как академическим ученым, университетским профессорам так и читателям — рабочим, жителям села. В нашей книге преследовалась такая цель – рассказать жизни, бизнесе, о политике так, чтобы это было интересно не только политикам и политологам, но и самому широкому кругу читателей.

Это книга-интервью с популярным политиком Василием Волгой. Она имеет свою предысторию, которую, наверное, есть смысл коротко рассказать. В 2000 году вышло в свет первое, а 2001 году – второе, издание книги «Трудно ангелом быть в аду». Первый подобного рода журналистский опыт, и первый опыт тогда еще начинающего общественного деятеля, лидера организации «Громадский контроль» Василя Волги рассказать о себе: о своей юности, об офицерской службе на атомной подводной лодке, о создании своего бизнеса (через какие разборки пришлось ему пройти!), потом об отходе от бизнеса и занятии общественной работой. Это было, может быть, первое в Украине публичное самообнажение человека, который начинает свой путь в политике. Книга быстро разошлась и имела очень разные, подчас диаметрально противоположные отзывы. Но, похоже, никого не оставила равнодушным.

А жизнь продолжается. За семь лет, прошедших после ее выхода, очень много чего изменилось. Василий Волга стал народным депутатом Украины, одним из самых известных, узнаваемых украинских политиков. И вот теперь мы решили написать новую книгу, продолжить опыт публичного самообнажения – «Семь лет спустя». Как в первой книге присутствуют очень откровенные моменты о бизнесе, так во второй – такой же откровенный, порой шокирующий. разговор о политике.

«Закулисье» — это, наверное, именно то слово, которое наиболее точно передает суть и первой и второй книг, собранных здесь под одной обложкой.

Иван Бессмертный

30 июля 2007 г.

ТРУДНО АНГЕЛОМ БЫТЬ В АДУ
Книга первая
АВТОРСКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ

Журналисту, который занимается журналистскими расследованиями, чтобы профессионально работать, очень часто приходится ходить по лезвию бритвы – между бандитами и ментами, между бандитами и другими служителями Фемиды. И чтобы успешно работать да и просто выжить физически, приходиться руководствоваться правилом – «не верь, не бойся, не проси». Им когда-то по простоте душевной поделился со мной один уголовный авторитет.

Доверие между мной и Василием Волгой устанавливалось по миллиметру. И написать эту книгу я решился лишь спустя два года после того, как мы познакомились с ним при несколько необычных обстоятельствах, и только после того, как я убедился, что мне никогда не придется пожалеть об этом.

Эта книга – интервью с Василием Волгой, в прошлом – бизнесменом, сегодня – известным общественным деятелем. В ней без приукрашиваний и патетики описана его жизнь – как, родившись в бедной крестьянской семье, он, только благодаря своему уму и своей воле, достиг успеха в условиях постсоветского беспредела средины девяностых. В тридцать лет он стал директором он стал Генеральным директором Международного союза предпринимателей, а потом – общественным деятелям, руководителем объединения «Громадский контроль».

Здесь есть приключения. О том, как он утверждался в военном училище, как служил в Гремихе, которая во времена царизма была местом, где отбывали ссылку отъявленные преступники. Как он тонул и горел в атомной подводной лодке…

Здесь откровенный рассказ о том, как он, уволившись со службы и приехав в Киев с одним долларом в кармане, делал первые, очень непростые и болезненные шаги в бизнесе.

Как однажды, разочаровавшись во всем, забросил бизнес и больше года метался по монастырям в поисках потерянного смысла. Как потом, разочаровавшись в церковном клире, который пытался использовать его с целью наживы, ушел из протестантской церкви.

Как потом снова вернулся в бизнес, как создал влиятельную организацию «Громадский контроль».

Здесь и его выстраданные размышления о том, как в самых сложных жизненных обстоятельствах остаться человеком и, несмотря ни на что, стремиться к успеху.

В наше время, которое многими людьми воспринимается как безнадега и смута, когда все общечеловеческие ценности, казалось бы, нивелировались, эта книга про надежду. Она для тех, кто делает себя сам.

Иван Бессмертный

30.05.2000

ГЛАВА1.
«Я НЕ ВТОРОЙ СОРТ…»
— Начать наши разговоры-интервью стоит, наверное, с детства. Именно там человек получает первые жизненные уроки, именно там начинается становление личности. Василий, кто были твои родители?

Мой отец – потомственный колхозник. Мать – из семьи интеллигентов. Дед по линии был очень известным химиком в СССР, Он был удостоен высоких государственных наград, премий. Но я его почти не помню. Когда он умер, я был еще маленький. Предполагаю, что моя склонность к точным наукам, вероятно, передалась мне по наследству от деда. У меня всегда было «отлично» по математике, физике, позже – по высшей математике, по ядерной физике.

— А литературу ты воспринимал, наверное, как занятие для девушек?

— Да. В детстве литературу я не воспринимал всерьез. Это потом уже позже, годы спустя, перечитать пришлось очень много.

— Но где-то в классе восьмом я вдруг начал писать.

— Рассказы?

Да. И, что самое интересное, эти рассказы очень хорошо воспринимались. Мои работы занимали первые места на школьных конкурсах.

— И все же, серьезно меня занимали точные науки.

— Какие у тебя были оценки?

— В первом классе я был отличником.

— И как долго это длилось?

— Где-то до класса третьего. Потом перестал быть отличником, и началась очень бурная жизнь. Как говорится, имели место постоянные проблемы с поведением.

— Перестал вписываться в общественные рамки?

— Наверное, да. Дневник постоянно был красным. Так учителя жаловались на меня родителям. И здесь следует отдать должное моему отцу. Он гонял меня, как «сидорову козу».

— А где прошло твое детство?

Родился я в Донецкой области. Но своего тогдашнего пребывания там почти не помню. Мне было всего три месяца, когда родители переехали жить под Киев, в село Вышевичи. Это рядом с закрытой воинской частью, которая называлась Макаров-1. Почти все жители этого села устроились на работу в воинскую часть. Мои родители – очень простые люди. Мама работала лаборантом химводочистке. Отец был кочегаром. Именно там и прошло мое детство, вплоть до восемнадцати лет.

— Чем запомнились тебе школьные годы, помимо учебы? Были какие-то увлечения, какие-то интересные события?

— И ярких событий, и увлечений было более, чем достаточно. Очень рано начал играть в шахматы. Увлек меня ими отец. И уже где-то в третьем-четвертом классах я стал чемпионом гарнизона. Потом, когда соревнования проводились между воинскими гарнизонами, стал чемпионом Киевской области. Словом, «первый разряд» я выполнил еще в школе.

— Но, наверное, не это впечатление детства было самым ярким. Очень глубокий след в душе оставило ощущение бедности. Мои родители очень небогато жили. Просто так сложилась их жизнь. Если кто-то знает, как это ложиться спать голодным… Так вот, у нас бывало так, что родители очень часто ложились спать голодными, чтобы еды хватило мне и моей младшей сестре Алене. Это было тогда, когда мама очень сильно болела и много денег тратилось на ее лечение. Мой батя, ты его знаешь, он до невозможного честный человек. И когда другие могли где-то что-то украсть, он был, я бы даже сказал, параноидально честным. И вот такую честность родители воспитывали во мне очень серьезно. Когда-то, помню, когда учился в младших классах, украл у отца десять рублей. Он тогда мне так «всыпал», что я не мог подняться с постели. И это запомнилось на всю жизнь: чужое брать нельзя.

Знаешь, когда я сегодня анализирую свою прошлую жизнь, какие-то свои успехи в бизнесе, прихожу к выводу, что главной моей проблемой в детстве, одновременно и двигающей силой, которая не позволяет расслабиться, успокоиться, было, что в этой элитной воинской части, а таких важных военных объектов было всего два в Советском Союзе, сыны полковников, сын генерала, которые учились со мной в одной школе, воспринимали меня как человека второго сорта. Соответственно, ко мне было такое же отношение и не только со стороны учеников, но и учителей. А единственное, чем я мог гордиться, — это только честностью моего отца, но это…

— Не «котировалось»?

— Да. Но у меня была одна учительница, мой классный руководитель Светлана Васильевна Мунтян. Она, наверное, одна из очень немногих относилась ко мне с неким пониманием. Она всегда мне говорила: «Василий, я понимаю, что ты хочешь всем доказать, что ты неплохой, но ты, прежде всего, сам поверь в то, что ты неплохой. Из тебя просто делают плохого, потому что кто-то же должен быть плохим…»

К тому же, в детстве я был очень толстым. Меня все били, гоняли, не принимали в свою компанию. И вот для того, чтобы всем доказать, что я, как минимум, не хуже них, я начал заниматься боксом. Это было в седьмом классе. А в восьмом я уже понабивал морды всем, кому нужно набить.

В девятом классе меня уже никто не трогал. Но отношение ко мне как к человеку второго сорта, оно осталось, и там, в том селе, я чувствовал его всегда. И это мотивировало меня очень сильно, вплоть до недавнего времени. Сейчас уже совсем другие причины меня вдохновляют, совсем другие мотивы. Но в детстве и в юности – это было главным. Всему миру хотелось доказать, что я не такой… что я не второй сорт. За собой иногда замечал: когда чего-то достигал, у меня возникало внутреннее желание – поехать в тот военный городок и сказать всем: вот я, все-таки, чего-то достиг!

В пионеры меня приняли последним. Потому что был не таким как надо. В комсомол тоже приняли одним из последних. Потом из комсомола выгнали… И уже только потом, когда захотел поступать в военное училище, в комсомоле пришлось восстановиться.

— А за что тебя выгнали из комсомола?

Дело в том, что у меня батя, бывало, когда по телевидению шла единственная информационная программа «Время», и там ежедневно говорили про дорогого Леонида Ильича Брежнева, он постоянно выдавал пару Матюков в адрес Леонида Ильича. А я все те разговоры «мотал себе на ус». И как-то несколько раз в школе я имел неосторожность повторить за отцом все то, что он говорил перед телевизором. Меня, конечно же, с разу, вызвали… Был там у нас такой майор Плюснин, он в политчасти отвечал за работу с комсомольской молодежью. Он меня вызывает и говорит: ты, мол, ничего не понимаешь… «Я-то,- говорю,- все понимаю, к тому же, все люди так говорят». «Ты, — говорит,- клевещешь на социалистический строй». Потом он меня предупредил: «Если не перестанешь потякать, мы тебя в течение 24 часов вместе с семьей из воинской части выживем! Меня это задело. А у меня был приемник «ВЭФ», с помощью которого я слушал «вражеские голоса». И вот однажды с этим приемником иду под политотдел, части сажусь в скверике напротив окна начальника, вокруг меня собираются мужики, и я им громко включаю приемник. Радио «Свобода» передает о нарушении прав человека в Советском Союзе, о том, что в Москве кому-то там не позволяют уехать за границу…

Конечно же, эта выходка не осталась незамеченной. Сразу же вызвали батю и сказали ему, что у меня серьезные проблемы. Дали указание – на протяжении 24 часов всей семьей убраться из военного городка. Тогда и бате, и маме, и мне очень пришлось очень просить командира части, чтобы он отменил свое решение. С того времени на меня нацепили ярлык – «неблагонадежный». Сказали, что я не знаю и не разделяю какие-то там нюансы. А директор школы, как сейчас помню, выдал следующее: «У Волги даже походка, как у фашиста». С большим трудом я потом добился, чтобы мне написали положительные характеристика для вступления в военное училище.

— Этим, наверное, яркие впечатления детства не исчерпываются?

— Конечно, нет.

— Тогда рассказывай еще.

— Расскажу еще одну историю. Это случилось, когда я учился в девятом классе. Был у нас физик Виктор Константинович. Рост – 2 метра 07 сантиметров. Вес – больше 150 килограммов. Человек очень большой и очень сильный. Не знаю, как там он получил тот диплом, но знал он физику, скажем так немного хуже меня. Из-за этого у нас постоянно были конфликты. Он сделает какую-то ошибку, а я его тут же исправлю. Ну, и он решил доказать мне, что я не прав. И вот однажды на уроке он проговорил какую-то свою очередную глупость, я ему возразил, сказал что так не может быть. Он меня выгнал. Я вышел из класса в коридор, а там – стол для шахмат, с такими большими деревянными фигурами. Сел я на тот стол, взял две фигуры, сижу и постукиваю ими. Думал о чем-то своем и даже не допускал мысли, что постукивание слышно в кабинете. Я даже не заметил, как этот физик вышел из другой двери, зашел сзади, взял шахматного короля – как даст мне им по голове. Я едва не потерял сознание, перед глазами побежали розовые круги. Все, что помню: подымаюсь, а физик уже повернулся ко мне спиной, я как ввалил ему той же фигурой. Он как стоял, так и рухнул. А я взял портфель и пошел в больницу.

На следующий день меня, конечно же, вызывают к директору. Стоит там этот физик, чуть не в два раза выше меня, и рассказывает директору, как я его избил.

— И чем закончилась эта история?

— Одноклассники подтвердили, что он меня ударил первым, и таким образом эту проблему замяли. Потом интересно было, как этот физик принимал у меня экзамен. На это событие специально пришел директор школы. В билете, как обычно, два вопроса и одно практическое задание. Ответил на вопросы и решил задачу на «отлично». Но тогда физик сказал директору: «Не думайте, что Волга знает физику, я вам сейчас это докажу» И начал задавать дополнительные вопросы. Пришлось ответить на девятнадцать вопросов: я стоял и загибал пальцы. Потом был двадцатый вопрос. Меня это уже задело, и я сказал: «Вы знаете, а не стану больше отвечать…» Тогда физик сказал директору: «Вот видите!» И поставил мне четверку. На этом наш конфликт был исчерпан.

— Что еще было интересного в школе?

— Я очень любил девушек. Но эта любовь всегда была неразделенной. Девушки любили кого? Тех, кто ходил в джинсах, у кого были кроссовки, магнитофон. У меня же никогда всего этого не было. Так что любил я их тайно.

-Интересно, а как тогда, в школьном возрасте, представлялось тебе твое будущее?

— В воинской части, где я тогда жил с родителями, все было поставлено на то, что, мол, у офицеров – голубая кровь, белая кость… А мне тогда очень хотелось вырваться из этого круга, в котором меня считали не тем, кем я был. И потому я захотел стать офицером, генералом или адмиралом. И решил пойти на флот.

Вот это желание реванша я заметил за собой еще когда начал заниматься спортом. Если, например, кто-то лучше меня играл в шахматы, не успокаивался до тех пор, пока не начинал у того человека выигрывать. Если, к примеру, приходил в спортзал на тренировку по боксу и там был кто-то, кто лучше меня бился, не успокаивался до тех пор, пока этого человека не «наказывал». Я и сейчас, как только представляется возможность, стремлюсь бывать в спортзале. Но у меня и сегодня не получается заниматься спортом, как говорят для здоровья. Как только вижу, что кто-то берет вес больше, чем я, пока не возьму вес еще больше, не успокоюсь.

Я очень рано пошел работать. Мне было тогда лет четырнадцать. Есть такое село Била Крыныця. Там был стеклозавод, и он изготавливал разные банки, бутылки для молока. Завод был достаточно мощный, и обеспечивал своей продукцией почти всю Украину. Я работал на этом заводе, причем, там где взрослые мужики работать не могли, просто не выдерживали тех условий. Это был горячий цех. Детям работать там было категорически запрещено. Это, конечно же, было нарушением закона о труде, но все же директор завода меня туда допустил. Более того, в этом тяжелом для здоровья цеху я попал в место самое тяжелое. Оно под такой большущей ванной, в которой стекло варится. Горячие отходы из этой ванны отводятся, и эта раскаленная масса сливается в подвал. Там она остывает. Ты берешь лом или же, бывало кирпичину, разбиваешь ту еще не совсем остывшую массу на мелкие части, загружаешь в вагонетку и этот груз выталкиваешь наверх. Постоянная температура там – плюс восемьдесят градусов. Было так жарко, все вокруг было так раскалено, что невозможно, было взяться рукой за перила, когда спускаешься в тот подвал. Как в сауне. Работать там можно было максимум пятнадцать минут в час. И при этом из тебя выходит очень много солей. После пятнадцатиминутного пребывания там необходимо было выпить несколько литров газированной воды

с разведенной в ней солью. И тогда как-то там соляной баланс восстанавливается. Вот так я и работал. Конечно же, немножко зарабатывал. Хоть мне и платили в два раза меньше, чем платили бы взрослому человеку, мне хватало. За месяц зарабатывал, например, 15-170 рублей. Это была существенная помощь для семейного бюджета. Да и себя не оставлял в обиде. Старенький приемник «ВЭФ», из-за которого имел проблемы, заменил на другой, новый который «вражеские голоса» принимал более совершенно.

Но при этом на руках у меня были сплошные мозоли. Сначала я их просто срывал. Потом они уже так сильно огрубили, что уже даже когда перестал там работать, они сходили еще несколько лет. Но мозоли от лома – это еще полбеды. Хуже было, когда разгружал соду. Она поступала на завод в мешках по пятьдесят килограммов.

И ты, четырнадцатилетний пацан, берешь этот мешок в руки и переносишь. А мешки дырявые, сода из них сыплется. А ты вспотевший, мокрый, сода попадает на кожу, разъедает. На руках были просто дыры.

— Как жилось тебе в коллективе этого завода?

— В той бригаде грузчиков работали мужики с прошлым. Кто-то пять лет отсидел, кто-то больше. Был среди них лидер – Петя Пискун. Так вот он из своих сорока пяти лет больше тридцати отсидел в тюрьме. Он выходил на волю всегда на очень короткий срок. Потом кому-то побил морду или кого-то подрезал – и его снова сажали в тюрьму. И вот я работал в такой компании. Узнал там, что такое игра «Охотник и тигр».

-Расскажи.

— Это когда парни получают заработную плату, сбрасываются по 5-10 рублей, покупают ведро самогона – затевают эту игру. Я, как самый молодой, всегда был за рефери. Сижу на этом столе, черпаю кружкой самогон и даю каждому из них. Они выпивают по полной кружке и потом ходят вокруг стола. Я говорю: «Охотник идет!» И они тут же, мгновенно прячутся под стол. И так до тех пор, пока под столом не останутся все. А кто-то один выдерживает. Но при этом все напивались до такого беспамятства, что никто ничего не помнил. И моим заданием было: на следующий день объявить победителя и отдать ему деньги. Часто бывало, я имел проблемы потому что говорил, что выиграл этот, а мне кто-то обиженный бил морду за то, что считал победителем себя.

— Эта работа и это общение, наверное, были хорошей школой?

— Да, это была серьезная школа. Когда мама приехала на тот завод посмотреть, где и как я работаю, она с такими горькими слезами меня оттуда забрала. И тогда, кстати, я сказал себе: «Надо учиться, надо сделать все для того, чтобы руками больше никогда не работать».

Это, конечно, очень важно, когда еще в детстве человек получает такие важные уроки и начинает понимать, что стремясь к успеху, рассчитывать стоит лишь только на себя самого, и что никто в этой жизни тебе ничего не должен.

— Да. Надо сказать, что уже тогда я научился ценить минимум кмфорта.

— Что значит «минимум комфорта» лично для тебя?

— Когда есть чашка горячего чая, а если еще и кусок хлеба с маслом, а если масла нет, то просто намоченный и посыпанный сахаром хлеб, — когда это есть, то все в норме. Ничего страшного не происходит. Это уже тот плацдарм, с которого уже можно подняться.

ГЛАВА 2
«МУЖСКОЙ КОЛЛЕКТИВ ФОРМИРУЕТСЯ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ЧЕРЕЗ КУЛАК…»

— Значит, после школы было военное училище. Нетрудно догадаться, что этот период твоей жизни окрашен еще большей колоритностью.

— Начну с того, что мои первые проблем, связанные с поступлением в военное училище, начались еще в школе. Я был исключен из комсомола. А согласно требованиям, надо было еще за полгода подготовить все документы и направить их в училище. Мне предстояло восстановиться в комсомоле. И вот тут, когда я подошел с этой проблемой все к тому же Плюснину, он надо мной поизголялся. Но, слава Богу, воинская часть была образцовая, и ее руководство старалось всячески избегать малейших недоразумением с вышестоящим начальством. И это обстоятельство мне очень помогло. Один мудрый офицер посоветовал мне следующее. «А ты, — говорит,- скажи в политотделе, что напишешь жалобу министру обороны, что ты, мол, хочешь служить, а руководство части под всякими надуманными предлогами тебе препятствует.» Я так и сделал. И, чтобы не было лишнего шума, грозящего неприятностями, меня очень быстро восстановили в комсомоле и выдали положительные характеристики. Правда, Плюснин очень возмущался, он был поражен, как он говорил, моей изворотливостью.

И я поехал поступать. Надо сказать, что именно тогда в Севастополе я впервые увидел море. Бухты. Стоят подводные лодки. Корабли, противоракетные катера. Я поступал летом 1985 года. Тогда еще флот был мощный , не разрушенный и не распроданный. Стоял крейсер «Слава». Стоял авианосец «Киев». У меня было впечатление, что Севастополь буквально насыщен оружием, техникой и военным духом. Приехал в училище. Его, оказывается, называют «Голландия».

— Почему «Голландия»?

— Оно располагалось в бухте «Голландия».

— А как называлось училище официально?

— Севастопольское высшее военно-морское инженерное училище.

Подал документы на факультет «Атомные подводные лодки». Там были специальности – физик-ядерщик, энергетик, турбинист, управленец.

— Ты, конечно же, избрал ядерную физику, и эта специальность, думаю, была самой крутой.

— Да. Я уже говорил, что с физикой у меня сложилось. Вот я и избрал эту специальность.

В училище все, конечно же, было пропитано романтикой. В первые дни всех собирают, расселяют по казармам и формируют так называемые потки. Каждый человек, впервые в жизни попав в армию, оказывается в подобных обстоятельствах, когда становится участником формирования коллектива. А формирование мужского коллектива происходит исключительно через кулак. И никак иначе. Но вот что мне очень понравилось во всем этом, так это то, что здесь не может быть понтов. На понтах далеко не выедешь. Рано или поздно тебя прощупают – кто ты и что ты из себя представляешь.

Еще только формировались потоки, экзамены еще не начали сдавать…

— Слышал, что в первые дни всех желающих стать курсантами страшно гоняют, чтобы те, кто не выдержит нагрузок, смогли себе спокойно отсеяться, еще до экзаменов.

— Да, это так. Физические нагрузки были колоссальные.

Старших курсов не было, все они еще были в отпусках, и мы , поступающие, обитали в училище сами. И сразу же среди нас сформировалось несколько групп – киевляне, кавказцы и группа из Николаева. Причем, николаевцы – это ребята с бурным прошлым. И вот эти группы выясняли постоянно между собой отношения. Все к друг другу очень внимательно присматривались. Имело значение все – мышцы, физические возможности, способность заниматься на турнике, и конечно же, характер, стойкость.

Армяне сразу же стали на всех давить. Об этом можно было бы много рассказывать. Например, на моем потоке уже на следующий день меня решили немного побить. Ну, получилось так, что этим двоим ребятам я хорошенько набил морды. Но потом они мне серьезно отмстили. Нас следующий день захожу в кубрик. Один из нх идет прямо на меня. Я концентрирую на нем внимание, а сзади мне как дали табуреткой по балде. Пришлось немного полежать в больнице. Все эти моменты притирки длились еще достаточно долго. Но со временем все стабилизировалось. А потом, когда я уже стал выступать на соревнованиях по боксу, подобных проблем у меня больше не возникало. Мужской коллектив именно благодаря вот такой притирке все ставит на свои места.

— Потом были экзамены?

— Да. Очень волновался, конечно. Все волновались. Но, когда начали готовиться, я вдруг понял, что я не столько готовлюсь сам, сколько разъясняю соседям ответы на вопросы в билетах.

— Сколько было экзаменов?

— Пять.

— Как ты их сдал?

— Все на отлично, кроме иностранного языка. Английский язык на четверку. Время вступления было очень напряженным, но и романтичным. Мы собрались все молодые. Специальность «подводные лодки» была очень престижной. Конкурс – пять человек на одно место.

Но сразу же после вступления романтика немного развеялась. Нас подстригли и одели в форму. Порядок был строгий. Всех достаточно жестко взяли в руки. Начался «курс молодого бойца». Длился он около сорока пяти дней. Это была адаптация к армейской жизни.

— То есть, никаких занятий, только физ.подготовки?

Только физ.подготовка. Мы занимались на кафедре морской пехоты – рыли ту севастопольскую землю, которая не роется в принципе. Постоянные кроссы, стрельба – истощение было сумасшедшим. После еще недавней маминой еды перейти на казенное питание – это тоже было непросто. Нелегко вжиться во все это — казарма, койки в два этажа.

— Сколько курсантов жило в одной казарме?

— В роте нас было сто человек. И все в одной казарме.

Начались «наряды вне очереди». Для того, чтобы ты привык ко всему этому, чтобы ты был поставлен поставлен в определенные рамки, тебя начинают понемногу ломать.… А потом приезжают еще старше курсы. Они тоже начинают нас немного «подкручивать». «Курс молодого бойца» прошел довольно неплохо – набегались, напотелись, все до невозможного похудели. Там толстым быть вообще невозможно.

Каждый. Кто бывал в Севастополе, наверное, видел знаменитую большую лестницу. Так вот, нам по несколько раз в день нужно было по этой лестнице подыматься. Что, собственно, само по себе было очень неплохой тренировкой.

Сам корпус училища был очень красивым

То есть, училище размещено над этой самой лестницей?

Лестница ведет вверх. На горе училище. Внизу – казармы.

— Как давалась тебе учеба?

С самого начала учеба давалась легко. Мне было интересно учиться. Не возникало никаких проблем. Это уже потом оказалось, что по своим способностям я все же не механик. Не получалось из меня инженера. Пока шла высшая математика, теоретическая механика, сопротивление материалов, ядерная физика – все это я изучал увлеченно. А когда, где-то на курсе третьем, начались практические занятия, и надо было крутить гайки, запускать реактор, для меня это уже перестало быть интересным.

Мне, человеку гражданскому, очень трудно представить, как это в военном училище можно выполнять домашние задания. В обычном гражданском вузе – там все понятно: утром пары, потом – свободное время. Ты можешь учиться, можешь гулять – никто тебя не контролирует. Но я не представляю, как можно готовиться к занятиям, когда в казарме рядом с тобой постоянно пребывают сто человек?

— Знаешь, я очень благодарен военному училищу, прежде всего за то, что в нем я приучился к пунктуальности, к порядку, к организации своего времени. Там была расписана буквально каждая минута. Распорядок дня был такой: подъем в семь утра, зарядка, включающая в себе активный бег. После завтрака, в девять часов – развод на занятия. Как и в любом другом вузе – три пары занятий. Это в основном учебном корпусе. Потом обед. После обеда свободного времени не было. Организовывалась уборка территории, разные работы. И только после ужина – так называемая самоподготовка. Это, когда в том учебном корпусе все расходятся по классам, и есть два – три часа, когда можно заниматься самостоятельно и готовиться к завтрашним занятиям. И только в девять фактически заканчивается учебный день. В казарме у тебя еще есть один час, чтобы подгладиться, подшить воротничок, подготовиться к завтрашнему дню. В десять вечер – «вечерняя поверка» и отбой.

— На первом курсе не было никаких «увольнений», все было строго?

— Для меня – точно. С «увольнениями» были большие проблемы. Первокурсников вообще ограничивали с «увольнениями», потому что в этот период человек еще не адаптирован к военной жизни. А Севастополь – это одна большая казарма, один большой гарнизон, где патрулей было, как собак… Там не дай, Бог, если кому-то честь не отдал – на «губу». Не дай, Бог, увидели, что у тебя помята военная форма – на «губу». То есть, все было достаточно строго. Конечно, не всем это нравилось. От всего этого курсанты просто стонали. Но сейчас, оглядываясь, туда назад, в курсантское прошлое, хочу сказать что человек, который не прошел военное училище или армию, воспринимает жизнь совсем не так , как тот, кто сквозь все это прошел.

Вспоминаю, после первой сессии – первый зимний отпуск, когда на две недели отпускают домой. Я ехал поездом, и у меня родилась мечта. Мне захотелось, чтобы один час меня никто не беспокоил. Во-первых, мне хотелось отоспаться. Во-вторых, мне хотелось посидеть наедине и подумать о жизни. Но при этом мне хотелось, чтобы у меня была чашечка кофе и хорошая сигарета. По большому счету, что дало мне училище и служба на флоте за те семь лет, которые я отдал? Самое главное, наверное, ощущение минимально необходимого комфорта. И потому, например, потери в бизнесе, которые неизбежно приходится переживать каждому бизнесмену, я никогда не переживал слишком болезненно. И меня очень нелегко загнать в психологически нехорошее состояние только из-за того, что я где-то что-то потерял. Мне неоднажды приходилось видеть, как тяжело иногда переживают потери коллеги бизнесу. Боже мой, потерял двадцать тысяч долларов. Причем, семья у него сыта, но он переживает, не может найти себе места. Это человек, который никогда не почувствовал, а как это, когда … ничего нет.

— И все же, мне почему-то думается, что твоя учеба в военном училище просто не могла обойтись без грандиозных приключений.

— Конечно, все это было. Например, в 1988 году произошло одно чрезвычайно резонансное событие, в котором я участвовал. Тогда веял ветер перемен, шла перестройка. Возможно, сама атмосфера побуждала к этому. Возможно, кто-то был в том заинтересован. Но случилось так, что в Севастополе начало возрастать напряжение между военными и гражданскими. С каждым днем это ощущалось все сильнее. Это напряжение было не столько всеми военными и всеми гражданскими, сколько между молодежью-курсантами военных училищ и учениками ПТУ. Где-то на протяжении одного месяца прошло несколько сообщений, что пэтэушники в одном месте избили курсанта, в другом избили. Комендатура уже и посты усиленные стала выставлять, но все равно чувствовалось, что дело идет к очень серьезной драке.

И она случилась. Было лето. Заканчивалась сессия. Пятикурсники защищали дипломы. Я был на третьем курсе. В один прекрасный день курсанты снялись с караула. А вгород они добирались на катерах. И вот, представь себе, катер подходит к причалу, курсанты выходят, а на берегу их уже ждут тысячи три пэтэушников – с кольями, с гамаками, с кастетами…

А сколько было курсантов?

— Очень мало. Человек тридцать. Конечно, их бы забили там до смерти. Милиция там ничего не смогла сделать. Она вообще вела себя как-то вяло. Комендатура на сообщение о нестандартной ситуации тоже никак не отреагировала. Милиции в Севастополе, вообще, было мало. Там все держалось на военных.

— И что потом делали те тридцать курсантов?

— Курсанты нашли, наверное, единственно возможный в той ситуации выход. Они кинулись назад. А там стоят катера, которым еще не время отправляться. Ребята заставили командиров тех катеров развернуться и идти в бухту «Голландия». По времени – это 20-25 минут. Пока они плыли, в «Голландии» кинули клич, что наших сейчас будут бить. В училище в то время пребывало пять тысяч курсантов.

— В одном училище?

— Да, это было очень большое серьезное училище, одно из наибольших в Советском Союзе.

И вот ситуация. Все курсанты, кто в чем был одет, ломанулись в бухту. Конечно же, это было нарушение всех уставов, законов, инструкций. Но даже офицеры как-то закрыли на это глаза. Впрочем, если бы они даже захотели, вряд ли что смогли бы сделать.

Когда катера пришли в бухту, к тем, кто сошел, присоединились еще курсанты с берега. И тут как тут – толпа пэтэушников. События разворачивались на Площади Нахимова. Драка началась не сразу. Сначала между курсантами и пэтэушниками образовалась линия. И при этом никто не начинал драку.

Комендатура кричит: «Курсантам разойтись!» Конечно же, на эти крики никто не обращает внимания. Но и, с другой стороны, такое напряжение не могло длиться долго. Кто-то заехал в морду – и тут началось. Тогда я впервые увидел, что это такое, когда бьются несколько тысяч человек. Фактически, бьется только первая шеренга, задние только толкают. А те, кого толкают, падают и их топчут свои же.

Тогда разыгралась очень серьезная драма.

— Были жертвы?

— В официальных сообщениях о жертвах не упоминалось. Но на самом деле там погибло трое гражданских и зарезали двоих курсантов. Что, интересно уже на следующий день газета «Нью-Йорк таймс» напечатала фотографии того побоища. Собственно, курсанты тогда победили.

Как им это удалось?

— Вот тут я впервые увидел, какую роль и играет организация. События разворачивались таким образом. На «поле боя» появился капитан Галактионов, который командовал комендатурой Севастополя, гроза всех курсантов. К тому времени вся эта процессия уже как-то разделилась на две большие дерущиеся группы, которые двигались в сторону «Ивышки», была такая танцплощадка возле набережной. Сплошная суматоха, ничего толкового не выходит. Все толкаются, орут, матерятся, бьются кто как может и кто чем может. И тут Галактионов кричит в мегафон: «Курсантам разойтись! Курсантам разойтись!» Но даже, если бы курсанты и захотели это сделать, вырваться с такой драки не так-то и просто. А что же делают гражданские в той ситуации? Они переворачивают машину капитана Галактионова.

— Вместе с ним?

— Ну, конечно. Более того, при этом они бьют ему морду. Правда, морские пехотинцы, которые были рядом, за несколько минут оттеснили его обидчиков. И тут капитан Галактионов, как раненный зверь, подымается с земли берет мегафон Ки кричит: «Курсанты, в колонну по шесть стройся! Снять ремни! Первая шеренга бьет –отходит! Бьет вторая!» И тут, вдруг, все организовались: удар – и отходит… А к тому времени уже подняли по тревоге морскую пехоту, понаехало «бобиков», «газиков», «уазиков», «черных воронков» — всех начали паковать. Правда, брали в основном гражданских.

Когда это побоище закончилось, курсанты были окровавлены, в порванной форме. Но не все. Потому что, опять-таки, в бою самое активное участие принимали именно первые шеренги. Все остальные – орали, матерились, создавали необходимый фон. Не представляю, как это когда-то дрались, когда шла масса на массу.

— Как доказывают новейшие исследования, количество людей в тех сражениях было сильно преувеличено тогдашними придворными летописцами.

— Наверное. Потому что иначе – это нереально.

— Потом в училище был «разбор полетов»?

— Конечно. На следующий день начали делать экзекуцию. Вычисляли всех, у кого были травмированы руки. А они были побиты почти у всех. Но как доказать, что именно этот курсант участвовал в драке? Все, у кого были избиты руки, в один голос говорили: «Вчера случайно упал». Оказалось, что слишком уже много курсантов случайно и почти одновременно упали. В конечном итоге, никаких серьезных санкций из-за той драки не было.

— А потом все затихло?

— Нет. Еще пару столкновений имели место. Правда, они уже не были такими масштабными.

— Еще хочу спросить тебя вот о чем. Как воспринимали тебя курсанты – понятно: ты, ведь, должным образом поставил себя еще во время «курса молодого бойца». А вот как относились к тебе преподаватели?

— Ты знаешь, как-то так получилось, что в училище я был достаточно авторитетной фигурой. Я очень полюбил училище. А почему полюбил? Знаешь, после той школьной жизни в военной городке, когда для всех имело значение лишь то, кто мои родители, и где ежедневно мне надо было доказывать, что я – не второй сорт, в училище к моим родителям никто не имел дела. Ты сам пришел и сам пишешь свою судьбу с чистого листка. Пять лет училища я вспоминаю, как чуть ли не самые светлые в моей жизни.

Преподаватели относились ко мне хорошо. Плохо лишь мои непосредственные начальники.

— Почему?

— Потому что я был хулиганом. И боролись они со мной, как только могли. В связи с эти вспоминалась мне еще одна история, которую я хотел бы тебе рассказать. Получилось так, что меня хотели исключить из училища.

— На каком основании? Ведь, ты имел успехи в учебе?

— Но с поведением были проблемы.

— А, кстати, как оценивается поведение в военном училище?

— Оценивается тем, сколько у тебя было нарядов «вне очереди», и сколько раз ты побывал на «губе».

— За что конкретно тебя хотели отчислить?

— Дело в том, что где-то в году 1989-ом я написал два письма Горбачеву.

— Наверное, все этим переболели. Думаю, у каждого студента возникало подобное желание.

— Идея того, что при любых обстоятельствах стоит быть честным, не оставляла меня никогда. Вспоминаю одного парня, Диму Таранова, которого я знал по военному училищу. Его отец был милиционером и погиб, как говорят, на боевом посту. Погиб, когда Дима был еще маленьким. И вот Дима вырос, и вопрос офицерской чести, достоинства, честности были для него тем стержнем, на котором держались все его ценности. Мама в детстве говорила ему: «Твой отец погиб, борясь за справедливость». И вот этот моральный максимализм для меня он тоже не пустой звук. Я видел таких людей рядом.

Так вот я знал, что нас, курсантов, обворовывают в столовой. Бывало и такое, что нас кормили не очень качественным мясом. Я начал протестовать, говорить об этом на комсомольских собраниях и, наконец, решился написать письмо Горбачеву. К тому же тогда я познакомился с одним диссидентом. Его фамилия Зайцев. Это был очень специфический человек. Уже потом, гораздо позже, я понял, что именно такие люди, как Зайцев, с таким характером и с таким упрямством, они и развалили Союз. Бывало, Зайцев выходил под Штаб с плакатом, на котором было написано: «Командующий флотом – Вор!» Несколько раз его очень сильно избили «неизвестные». Они, наверное, рассчитывали, что он умрет, но он выкарабкался. Человеком он был невероятно интересным. Я с ним несколько раз встречался и долго-долго беседовал. Конечно, был он фигурой весьма одиозной, но что самое главное – он был человеком мыслящим. И мыслил он не так, как все мы в то время. Как-то он мне сказал: «Послушай, то, как думают, и то, что говорят все,- не обязательно, правда!» Именно под его влиянием я серьезно заинтересовался диссидентской литературой.

Так вот. О моих встречах с Зайцевым стало известно в училище. Плюс к тому же – мое не совсем образцовое поведение. Плюс мой длинный язык, который очень не нравился моим начальникам. К тому же, о моих письмах Горбачеву тоже стало известно. И меня начали готовить к исключению.

— На каком это было курсе?

— На третьем. И тут я не могу удержаться, чтобы не рассказать, еще об одном участнике этой истории. Был у нас невероятно интересный начальник факультета, капитан первого ранга Плитинь. Очень колоритная личность. Про него не, что анекдоты складывать, про него можно было снимать кинокомедию. И вот как-то влепил он мне «пять нарядов вне очереди по санузлу». Причем, в режимном отделении училища.

— Что это значит?

— Корпус училища был разделен на две части. В одной были секретные материалы, в другой – обычные. Так вот специфика режимной, секретной части состояла в том, что туда нельзя было входить и выходить свободно. То есть все заходили, начинались занятия, и никому нельзя было выходить, пока занятия не закончатся и все не сдадут секретные материалы.

— И вот я наказан – пять дней подряд должен чистить санузел. А там около пятидесяти «дучек». Я прихожу убирать, а там – куча бумаги, куча… (как бы это деликатнее сказать?), словом, такой срач, что просто страшно. Я подумал: может быть, здесь до меня не убиралось недели две? В первый день я все убрал, вычистил. Все блестело. На следующий день прихожу, а там та же картина. Представь себе, около двух тысяч человек на пятьдесят «дучек». Снова убираю, вычищаю, вымываю. Прихожу на третий день – то же самое. И я решил … не убирать. Один день, другой, третий. Можете себе представить, что там творилось. И надо же было, такому случится, чтобы именно в последний день начальник факультета пришел проверять как дела в сортире, как там работает Волга?

В обед по тревоге подымают весь факультет и строят на плацу. Никто ничего не понимает. Предполагают, что возможно, сейчас будет объявлен марш-бросок. Построились все. Идет Плитинь и вызывает меня: «Курсант, Волга!»- «Я!» — «Выйти из строя на пятнадцать шагов!» Вышел. Докладываю: «Курсант Волга по вашему приказанию прибыл!»

А у этого Плитиня одна нога была немного короче другой, и он прихрамывал. А почему короче? Когда-то очень давно, когда Плитинь был еще капитаном, он поступил в академию. А выпить любил страшно. И вот, отмечая свое вступление в академию, он со своими друзьями хорошенько выпил, и всей компанией они пошли купаться в открытый бассейн. Капитан Плитинь прыгнул с вышки высотой в восемь метров. Оно бы все ничего, но капитан был очень пьяный и не заметил, что в бассейне нет воды. Словом, долго он лечился с трудом остался на службе.

Так вот, этот Плитинь стоит перед строем, кипит, бурлит. «Захожу я, — говорит, — в режим, захожу в гальюн, а там говна столько, что у меня в голове не укладывается». Факультет как стоял, так и лег. Когда Плитинь говорил, то очень часто выдавал такие «перлы». Вот, к примеру, чего стоит хотя бы такое его выражение: «Захожу я в роту, проверяю, открываю тумбочку, а у курсанта Козлова там – две голые бабы. Ну, одну я отодрал, а другую приказал отодрать курсанту Козлову»!

Я его по-своему даже любил. Так же само сильно, как он меня ненавидел.

— Но мы немного отвлекались. Давай вернемся к тому, как и за что тебя хотели отчислить с училища.

— Так вот этот Плитинь против меня особо не выступал. А вот командующий училищем Коротков… Все мое поведение и дружба с диссидентом, и критические выступления на комсомольских собраниях, — все это его очень сильно беспокоило. И особенно то, что вокруг меня начали собираться курсанты, которых очень интересовали все мои разговоры. Они тоже начинали думать. Все, конечно же, были увлечены идеями перестройки.

— Как, кстати, доходила до военного училища перестройка? К примеру, я и мои университетские друзья воспитывались тогда прежде всего на «Огоньке» Виталия Коротича. Это уже потом, лет десять спустя, когда начал специализироваться на тематике информационных войн, я понял, какая зловещая роль была отведена этому журналу американцами для развала Союза. А тогда этот журнал нам, еще не окрепшим умом, представлялся «светочем демократии». А военные училище «Огонек» попадал?

— Если и попадал, то очень редко. А перестройка в училище происходила так. «Курсант, равняйся! Смирно! Проводим политинформацию. У нас в стране объявлена перестройка. Вы обязаны поддержать!» «А в чем суть перестройки?» — «Ну, гм… вот!» Все происходило примерно так.

И у меня начались проблемы. Марксистско-ленинскую философию у нас преподавал капитан третьего ранга Синихин. Ублюдок редкостный. Человек абсолютно беспринципный и до невозможного заносчивый. В политотделе он как-то сказал: « Вы просто не умеете работать с Волгой! А вот я умею! И я его обломаю, и обломаю интеллектуально!»

Наполеон говорил: « Не рассказывайте мне, что политика – это что-то невероятное. Политика – это просто здравый смысл.» Всяким вытееватым рассуждениям можно противопоставить такие же вытееватые рассуждения. А вот простому здравому смыслу витиеватость не противопоставишь. Рядом с ним можно поставить только простоту и правду. И вот как-то Синихин приказывает мне подготовить доклад на два часа о том, как в Советском Союзе решены национальные проблемы. Я начал готовиться. Но, когда садишься за все те «маркистско-ленинские» учебники и пытаешься вникнуть в их суть, то очень скоро начинаешь понимать, что все те книги слишком уже далеки от жизни. И я решил переговорить с курсантами, которые были представителями нацменьшинств. Поинтересовался, как они себя чувствуют, как чувствуют себя их родственники. И я все понял. Хотя, собственно, это и не было большим секретно. Просто все предпочитали оставаться с закрытыми глазами. И вот в аудитории я выхожу к доске. Однокурсники приготовились на протяжении двух часов моего выступления спать. А весь мой реферат вместился на одной страничке. И там было написано, что национальный вопрос в Советском Союзе ни коем образом не решен.

— Это был вызов?

— Я бы так не сказал.

— Но ты же, наверное, понимал, что сразу же вспыхнет скандал с политотделом?

Знаешь, тут, наверное, сыграла роль такая себе «удаль молодецкая». Прежде всего, хотелось быть не таким, как все. Наверное, такие же желание толкают современную молодежь на то, чтобы разрисовать свое тело разными красками. А в моем случае свое несогласие, свою личность выражено вот таким вот образом. Но кто знает, где та грань, когда ты хочешь, чтобы о тебе просто говорили, как не о таком, как все остальные, а с другой стороны – когда ты действительно за что-то болеешь, и у тебя есть мысли, которые ты хочешь каким то образом выразить. А если эти мысли есть, то стоит ли их не высказывать?

— Когда таких поступков нет, человек попадает в так называемую «золотую середину», а если точнее – «серую массу».

— Совершенно верно.

И вот все шло к моему исключению. Жена уже начала наводить справки насчет того, как бы мне попасть в политехнический институт.

— В то время ты уже был женат?

— Да, я женился на третьем курсе.

— Так вот. От нас требовалось всего лишь пересказывать партийные учебники. Размышления не поощрялись. И как только случился вот этот инцидент с рефератом, сразу же разразился грандиозный скандал. В политотделе меня обзывают аморальным типом, обвиняют в том, что я поддерживаю отношения с диссидентом и прозрачно намекают на то, что мне место в училище. Так вот, когда все это заварилось, сам для себя решил – такие унижения терпеть нельзя, стоит написать Горбачеву, такому хорошему, такому демократичному и такому популярному… Тогда я был убежден, что всенародный любимец не знает, что творится в регионах, что творится «в низах» И я сажусь вместе со своим однокурсником и другом Андреем Шлычковым, сегодня он работает вместе со мной, и мы вместе пишем письмо Горбачеву. Написали и бросили в почтовый ящик на территории военного училища. На следующий день нас вызывают в «особый отдел» училища. И мне письмо предъявляют. «Ты что, хочешь очернить честь нашего флота? Будем выгонять тебя на хрен!..» Я себе говорю: «Ну, хорошо…» Сажусь и в тот же день пишу еще одно письмо Горбачеву. Выхожу за территорию училища и бросаю его на этот раз уже в городской почтовый ящик. На следующий день меня снова вызывают в «особый отдел» и снова предъявляют мое, уже второе письмо. Меня тогда посадили на гауптвахту, и, когда я оттуда вышел, то убедился, что меня действительно собираются отчислить.

И тут происходит одна очень интересная история. Как часто в моей жизни проведение само решало за меня. Иногда, казалось, обычный случай определял мою судьбу. Вот и на этот раз. Я психологически уже был готов к отчислению. И тут, вдруг, случай. Тетка моей жены, Мартынова Раисе Ивановне, работала в столичной гостинице «Киев» обычной кастеляншей на одном из этажей. А тогда Командующий Черноморским флотом адмирал Хронополо был народным депутатом Украины, и когда он приезжал в Киев на сессию, всегда останавливался в гостинице «Киев». И, надо же такому случиться, его номер был именно на том этаже, где тетя рая работала кастеляншей. А тетя Рая, она человек очень коммуникабельный, и она адмиралу Хронополо постоянно гладила брюки. А он ей – то коробку конфет подарит, то бутылку «Шампанского». И в то время, когда меня готовили к исключению, шла очередная сессия Верховной Рады, и Хронополо снова остановился в гостинице «Киев». Тетя Рая очередной приготовила ему чайку, погладила брюки. И, вдруг, Хронополо говорят: «Раиса Ивановна, что я могу для вас сделать хорошего?» «Да ничего не надо,», — говорит тетя Рая. «И все таки,» — настаивает Хронополо. «знаете, — говорит тетя Рая, — в Севастополе в военном училище учится мой племянник, передайте ему, пожалуйста привет». «Ну, это самое малое. что я могу сделать,» — заверил ее адмирал.

… И вот я вышел из гауптвахты. С утра, после зарядки, построение. Вдруг прибегает командир роты: «Волга, быстро у Плитиню.» Бегу. Ну, думаю, началось. Сразу же докладываю: Товарищ капитан первого ранга, курсант Волга по вашему приказанию прибыл!»

«Ну. Что ты, говорит, — Волга, ну не всегда же должны быть такие отношения. Давай сядем, поговорим.» Чувствую, что-то не то. Наверное, думаю, уже подписали приказ об отчислении и хотят хоть как-то загладить ситуацию Тем временем Плитинь так панибратски кладет мне руку на плече. Думаю: что-то здесь не то… «Ну, Волга, ну, надо иногда объясняться, ведь, жизнь очень сложная штука. В жизни бывает всякое. Ну, и, в конце-концов у нас не очень плохое к тебе отношение. Да, ты активный, прогрессивный – это сейчас приветствуется. Критика в адрес начальства – это очень даже хорошо». Чувствую, что он хочет мне что-то сказать, но не может, Думаю, куда он клонит? «Ладно, Волга, после завтрака тебя вызывает к себе начальник училища контр-адмирал Коротков». На том мне Плитинь и отпустил, дружески похлопав по плечу.

Завтрак. Как только он закончился, прибегает ко мне дежурный по училищу: «Волга, вас срочно к начальнику училища! А начальник училища Коротков совершенно соответствовал свой фамилии – ростом был 1 метр 50 сантиметров вместе с фуражкой. Зато сидел он в просторнейшем кабинете. И был очень злой. Захожу в кабинет, как и положено, строевым шагом. Докладываю: «Курсант Волга по вашему приказанию прибыл!» И снова слышу примерно то же, что и от Плитиня: «Ну, Волга, зачем же такие формальности?!» Снова начинаю думать: что-то здесь не так. И тут Коротков говорит мне открытым текстом: «Волга, я не буду разводить дипломатию, скажите мне, пожалуйста кем вам приходится адмирал флота Хронополо?» Я начинаю судорожно соображать:, ага, значит кто-то каким-то образом сумел выйти на Хронополо. Чувствую, что надо идти ва-банк. И говорю Короткову: «Да, вы знаете, Хронополо когда-то с моим отцом вместе служили на китайской границе». Не знаю даже, зачем я это ему сказал. Не знаю, какое отношение мог иметь Хронополо к китайской границе, моряк к пограничным войскам. Тем не менее, я это сказал. И настолько убедительно, что Коротков тут же продолжил: «Ну вот, я же знаю, что в жизни Хронополо был период, когда он там служил. Ну, что же вы, Волга, надо же было сразу об этом сказать. У нас бы не было никаких недоразумений». Потом говорит: «Адмирал Хронополо передал вам привет. Мы, конечно, ему сказали, что у вас все великолепно. Вы же прекрасно учитесь. Ну, были какие-то там нюансы, моменты недопонимания, так, ведь это только от того, что у нас не было времени поговорить.»

После этого прихожу в казарму, рассказываю все ребятам. Они, конечно же, ржут, за животы держаться. И вот на этой идее, что, мол, у меня есть «лапа», я потянул до конца последнего курса. Интересно, что сразу же после этой истории мне вручили грамоту по линии комсомола, объявили благодарность по службе. Более того. Меня избрали руководителем альтернативного комитета комсомола.

— И руководство все это нормально восприняло?

— Так они же сами все это придумали. Шла перестройка. «Нас надо критиковать, — говорило начальство. – Так пускай этим занимается Волга». Правда, этого либерализма хватило до моего первого выступления с трибуны. Тогда альтернативный комитет комсомола немедленно свернули. На том все и закончилось.

— Как выглядели твои перспективы по окончанию учебы в училище?

— Перспективы у меня были очень неплохие. Я бы мог получить хорошее назначение и очень хорошо служить, но, опять-таки, случилось неприятность. На пятом курсе меня собирались направить в распоряжение Командующего Северным флотом. А случилось вот что. Словом, так получилось, что я подрался там с одним парнем и, сам того желая. Сломал ему челюсть. А командир нашего курса капитан третьего ранга Штальтовный меня просто ненавидел.

За что?

— За «позвоночное право». Это от него я тогда впервые услышал про «позвоночных,» то есть о тех, у кого все решается телефонным звонком. И он несколько раз допекал меня тем, что, мол, я такой же. «Некоторые «позвоночные…» — говорил он. Штальтовный был очень интересным человеком. Он мне по-своему даже нравился, несмотря, на то. Что он меня постоянно наказывал, один за другим давал «наряды вне очереди». Но он был человеком мыслящим. И вот, когда со мной случилась эта неприятность, что я сломал курсанту челюсть, с какой радостью Штальтовный сказал мне: «Волга, выбирай – трибунал или Гремиха. И Хронополо не поможет!

Это было в конце пятого курса. Все мы уже защитили дипломы и ждали распределения.

Гремиха была самым тяжелым местом службы?

— О, в свое время это была самая страшная царская ссылка. Это Кольский полуостров. Добраться туда можно только на теплоходе. Причем, плыть надо целые сутки. Непроходимая тундра. Место очень страшное климатически. Там встречаются две стихии – Гольфстрим и холодное арктическое течение. Постоянно страшные вьюги. Привычен ветер 25 м/с. При это женщины по улицам ходить просто не могут. Сумасшедший ветер их просто сносит. Когда я там служил, наш маленький ребенок не выходил на улицу совсем. И что самое интересное, когда я уже с флота уволился, и наша семья уехала из Гремихи, сын еще на протяжении целого года панически боялся выходить на улицу. Там, в Гремихе, все ходили, держась за натянутые канаты. Началась перестройка – канаты украли…

Так вот, именно через тот трагический случай со сломанной челюстью загремел я в Гремиху

— Романтика к тому времени, наверное, уже прошла. А какие внутренние мотивы двигали тогда тобой?

— Знаешь, я был увлечен, я бы сказал, неким гусарством. Вдохновлял уже сам факт того, что ты офицер, По большому счету в военной службе мне нравилось все, кроме того, что любой идиот (особенно, когда ты видишь, что это действительно идиот) при желании может сделать идиота из тебя самого. Хотя, в принципе, я понимал: если ты этого терпеть не можешь, то должен уйти из армии, потому что в таком случае, ты не военный… Но мне нравилось все – корабли, сама служба. Случилось так, что мы просто влюбились в ту Гремиху, и, когда мы оттуда уезжали, жена просто рыдала. Ты знаешь, на Севере есть нечто такое, во что люди влюбляются – и очень сильно. Когда мы потом переехали в Киев, мы еще несколько лет постоянно вспоминали Гремиху.

Знаешь, люди которые постоянно пребывают в экстремальных условиях, они совсем другие. Ты влюбляешься в тех людей и в ту атмосферу, которая их окружает. И ты уже чувствуешь себя богатым, если у тебя есть бутылка спирта и две банки тушенки.

— Ты сказал, что семья у тебя появилась, когда ты был на третьем курсе. Как сочеталась твоя семейная жизнь с военной учебой? Где ты и твоя семья жили? Вы снимали квартиру?

— Мы снимали «времянку» С северной стороны Севастопольской бухты. Причем это снимание «времянок» длилось до конца учебы. Наступает сезон, когда люди приезжают на отдых, а они за проживание дают гораздо больше денег, чем могли дать мы, вот нам предлагают найти себе другое жилье. Зимой было, конечно, холодно. Маленькая комнатка. Печку растопишь – жарко, утром проснешься – холодно. В то время у нас уже был ребенок. Еще какое-то время я жил в казарме. Потом, уже на пятом курсе, бывало, отпускали домой на ночь. Тогда уже немного изменились времена и разрешалось даже увольнение в гражданской одежде.

Тяжело было. Одновременно и интересно, что становление семья происходило в таких, близких к экстремальным условиях.

  1   2   3   4   5   6   7   8
База даних захищена авторським правом ©mediku.com.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка
Інформація Автореферат Анализ Диплом Додаток Доклад Задача Закон Занятие Звіт Инструкция

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий